16:13 

Пир Чумы
Ooh ooh ooh I did a twisty Ooh ooh ooh A tiny twisty Twist him up, Twist him down Twist him all around like the cobra Dancing to the music of the pipe The pipe, the pipe, the pipe of life
Это стоит прочитать *__*

25.11.2012 в 15:45
Пишет Prince Paradox:

Название: Трое и немножко несчастно.
Автор: Prince Paradox
Фандом: Серебряный век.
Пейринг: Есенин/Мариенгоф, Есенин/Маяковский
Рейтинг: R
Предупреждение: мозги у них у всех, как и у меня - набекрень. ООС.


Из мейерхольдовского театра мы сбегали как пленные из вражеского тыла. Едва только уйдя из-под света фонарей, нырнув за угол соседнего дома, Есенин, смеясь, прижал меня к мокрой, холодной стене.
Стояли мы под балконами и радовались от всего, что навалилось на наши плечи этим вечером. От карлика-критикана, от Маяковского с голосом бархатным, а глазами мрачными, как подвалы, но больше - от счастья, безграничного и бездонного, как небо, висевшее над нами; от ощущения мимолетности рыдать хотелось, выть хотелось волком: мы вместе, мы с теми, кто нас понимает и не осудит, а если осудит - то он останется один, и черт с ним; слишком много чувств для нас двоих, маленьких людей в сравнении с нашим счастьем.
Сережа, вцепившись в лацканы моего черного драпового пальто, лбом ткнулся по-телячьи куда-то мне в шарф, склонив светлую голову.
Я погладил его по ним, пропустил пятерню сквозь легкий пух.
Он отдышался, поднял лицо кверху:
- Толя, Толя, ты ли, ты ли...
Я засмеялся, как безумный. В глазах его мелькнуло чувство самое светлое и самое оскорбленное, а может, то были тени людей, мелькавших в окнах над нами.
Я обнял его крепко. Он был ниже меня ростом, и сложен как будто точно под меня, как вторая часть замудреной картинки...
- Я понял, что ни одна женщина не даст мне столько, сколько даешь мне ты.
- Брось, Сергуня, брось, - ответил я, продолжая ласково обнимать его. - Все у тебя еще будет, найдешь ты... все найдешь, - горечь поселилась у корня языка. Я больше хотел верить ему, а не себе, но жизнь говорила, что я должен быть правильным хотя бы в этом отношении.
Тогда он рассеянно поцеловал меня в губы.
Я не удивился: ему такое проявление чувств было свойственно.
Но потом он сделал это еще раз, более настойчиво и упрямо. И стряхнув мои руки со своих плеч, жарко и тяжело навалился на меня, еще крепче прижал собою к грязной, холодной стене, и принялся шарить по моим бокам, под пальто, как какой-то вор.
- Сережа, Сережа, что ты... - вяло отбрыкивался я, не зная, куда девать погано подводящие меня руки.
- Люблю я тебя, Толя, вот что, - пробормотал Есенин.
И тогда руки мои, ослабевшие, как будто полые, нашли себе место - легли на его плечи, ладони обхватили лицо, останавливая его, раскрасневшегося, с мутными прекрасными глазами.
- Ты. Не можешь, - твердо сказал я. - Нельзя.
На самом деле, ни черта ни твердо. От его поцелуев во мне пробудилось странное чувство, чувство, что я не должен, и что я не могу противиться ему. Жуткое безволие, ужасающее.
Почему нельзя, и почему не можно, я и сам не мог себе рассказать. Отчего я так отчаянно лез ему под рубашку зимними холодными ночами, отчего вжимался в него, когда под одеялом было уже тепло, отчего дышал в волосы, дышал запахом, а теперь ей-богу, как дурак, как институточка какая, ломаюсь, а он, жаркий и живой, тут, а я...
И пока я смотрел на его нежное лицо, тихонько обнятое моими ладонями, и думал, я и не заметил, что у нашей маленькой драмы появился первый зритель.
Из-за поворота, сурово глядя из-под насупленных бровей, темно и неодобрительно глядел на нас Маяковский.
Только поняв, что мы заметили его, он двинулся с места - неохотно - сначала вперед покачнулось вся его громада тела, и только потом - ноги.
И прошел мимо нас, весь равнодушный, или ошеломленный, или даже презирающий. В воздухе все это время висела трескучая, напряженная тишина.
Есенин, не сумевший справиться с тем, что последнее слово осталось не за ним, звонко и зло прокричал ему в спину:
- О, сыпь! ой, жарь! Маяковский бездарь. Рожа краской питана, Обокрал Уитмана, - и со всей дури кинул свою шапку оземь.
Я рассмеялся, но на душе у меня стало тяжело и муторно.
Маяковский обернулся. Не то чтобы разозленный; скорее усталый, и показался он мне невероятно старым, удивительно старым, внутренне.
- Пойдемте пить с нами водку, Володя, - тихо и почти жалобно спросил я у него.
Есенин не понял, обиделся. Спросил, какого черта. Я ему не ответил; я и сам не знал, какого.
- Клоуны, - снисходительно сказал Маяковский, как следует топчась по сережиной шапке, будто не замечая ее у себя под ногами. И добавил грустно:
- Пойдемте. Я давно уже не пил.
Есенин капризно дул губы и сжимал кулаки.
- Толя! - низким от гнева голосом сказал Сережа. - Приведешь его домой, больше меня не жди! Пускай вот эта стерва тебе постель греет, Иуда!
Володя стоял рядом, все слышал и отворачивал лицо, стараясь не показать своего смеха.
Сережа оскорбился еще больше, покраснел и принялся бежать, в расхристанной курточке, без шапки, только кудри золотятся в свете фонарей и вихрятся от ветра...
Я бросился ему вслед, кричал, умолял, чтобы он перестал, остановился, подождал.
- Толя, Толя! Мариенгоф! - услышал я за своей спиной. - Не бегите! Сам придет!
Я остановился. Есенинская фигура безнадежно исчезла за поворотом. Я вернулся к Маяковскому, зябко кутающемуся в свой шарф. Его голые уши жалко краснели. Он был без шапки.
- Избитый и пьяный, - грустно ответил я. В горле першило от холода. - Я буду беспокоиться. Собаки нынче злые, голодные. Да и люди не лучше...
***
Когда пришли к Карпову, пар из наших ртов валил как из паровозных труб.
- А водка-то у вас есть? - насмешливо спросил Маяковский, и, не раздеваясь, прошел внутрь. Голос его, сильный, богатый, звучал в стенах нашей комнатушки иначе, не так, как на улице - громче, внушительнее.
- Стал бы я вас звать, если б не было... - я пошел к окну, и застывшими на морозе пальцами, красными, негнущимися, пытался отворить раму и достать оттуда бутылку.
- Вы, имажинисты, да к тому же еще и педерасты, на все горазды.
- Заткнитесь, Маяковский, вы в моем доме, - неохотно, без энтузиазма отозвался я, ковыряя пальцами неподатливую ручку.
- И более того, возлежу на вашем с королевичем имажинизма брачном ложе. Это наверняка будет основой всей моей биографии, - издевательски трунил он.
- Слезьте с постели, право, - сказал я, уже с трудом сдерживая раздражение. Я страшно беспокоился о Сереже и жалел, что все получилось так.
Когда я принес бутылку и поставил ее на стол, Маяковский уже сидел на краешке кровати, такой огромный для нашей комнаты, такой... в старом желтом свитере.
- Вы все еще...? - спросил я, указывая на это нелепое канареечное пятно.
- Он теплый. Нынче холодно, а денег на зимнее пальто не имеем-с, - заявил он с вызовом.
- Так мы тоже-с, - ответил я. Маяковский начинал меня злить.
Выпили.
Закусывать было катастрофически нечем, но вдруг пришла та рыжая девушка, что приносила нам с Есениным электрогрелку. Увидев верзилистого вида Маяковского, и не увидев милых ей светлых кудрей, она страшно удивилась и расстроилась.
- Милая, - вдруг бархатно начал Владимир. - А не найдется ли у вас огурцов?
Она испуганно вытаращила синие глаза, кивнула молча, и исчезла.
- Вы напугали ее, - сказал я.
- Ну и к черту.
Рыжая и правда вскоре принесла нам хлеба и чеснока. Мы были страшно ей благодарны. За неимением лучшего, предложили ей выпить с нами; она отказалась. Тогда предложили читать стихи.
Она выслушала его "Любовь", прижав тонкие руки к груди. Восхищенно пялилась, потом промямлила:
- Я не понимаю... Но красиво...
И повернувшись ко мне, спросила:
- А где Сережа?
Я взглянул в злые глазищи Маяковского, и истерически захохотал. В этот миг она представилась мне воплощением всего нашего народа: маяковские стихи были красивы ему, но непонятны, вызывали что-то в их душах, вспарывали их мрачную глубину, но чуть что, звучал наивный вопрос: "А где Сережа?". Сережа был нужен ему и мил.
- Танечка, - я вспомнил ее имя. - Он придет утром, не беспокойтесь, - но я и сам не верил себе.
Она, кажется, не поверила тоже.
Когда девушка ушла, Владимир зло буркнул:
- Не понимает она... Ну и к черту!
- Народу нужно простое, понятное. Ваши идеи не близки ему.
- Близки ему конский навоз и сено, которое ваш Есенин воспевает, - Маяковский сплюнул на мой пол, и выпил залпом стакан водки.
Я не стал с ним спорить. В конце концов, я не видел ничего плохого ни в сене, ни в навозе. Оно было естественно, как вся жизнь.
Выпили еще. Я захмелел и задал Владимиру давно терзавший меня вопрос:
- Вы правда так ненавидите его? Я имею в виду, это не простая ненависть футуриста к имажинисту, я вижу, чувствую, понимаете ли...
- А вы правда спите с ним? - спросил он со всей своей врожденной неделикатностью.
Я ответил утвердительно.
- Очень холодно в квартире, чувствуете? Ночью совсем невозможно. Спать раздельно было бы глупо, самонадеянно.
Маяковский что-то такое промычал, как будто его озарило.
- Он вроде славный малый, ваш Сережа, и талантливый, как черт, - задумчиво начал отвечать он на мой вопрос, пустым взглядом уставившись в оранжевый огонек внутри электрогрелки. - Только наигранность его раздражает. Вроде как конфета: смотришь, обертка яркая, лизнул - сладко, а раскусил - дерьмо...
- Это все полная чушь! - взъерепенился я и даже привстал с табуретки от огорчения, что его мнение о моем дорогом и милом настолько плохо. - Вы просто вцепились клещом в первое свое впечатление и держитесь за него! Как не стыдно! Вам выгодно это? Зачем?
- Успокойтесь и сядьте, - рявкнул Владимир. Я не садился.
Тогда он опрокинул в себя еще стакан.
- В свое первое впечатление я едва в него не влюбился, - прорычал он. - Маленький сукин ангел. Вся литературная богема была от него в восторге! Но почему Клюев захапал его в свои потные грязные ладошки? Переодел, переобул, не удивлюсь, если и подкладывал его под себя... Знаешь, Толя, все так думали!
Я молчал. Губы у меня пересохли. Маяковский гремел как иерихонская труба.
- Это была страшнейшая ошибка, что он достался Клюеву. Достанься он хотя бы вам - но сразу, я бы... Ах, господи, ничего бы не изменилось!
- Вы несете какой-то бред, - робко сказал я.
- Был бы он футуристом - он был бы со мной.
- Он никогда не был и не будет, и не сможет быть футуристом. Он - не вы, Володя. Я склоняюсь к мнению, что вы ничего, кроме внешности, в нем и не цените, ведь все, что у него внутри, все его стихи - имажинистское и деревенское. А вы весь городской и футуристский. Две параллельные вселенные.
- Я понимаю, - вздохнул Маяковский, такой большой, и такой растерянный. - Но что-то есть в вашем чертовом сукином сыне, что заставляет меня... Как вы, бежать за ним в ночь. Ведь люди - твари голодные и злые, а Есенин один, с золотой головой.
Он рыдал.
Совершенно расстроенная огромная махина.
Я не стал его отвлекать, и сидел, уставившись в темное, глянцево блестящее окно.
- Господи, где он ходит... - прошептал я. Я знал, ему есть, куда податься. Но знал я также и то, что с него станется уснуть в сугробе пьяным.
- Да чтоб он там замерз и околел, как собака! - ругнулся Маяковский.
Но я больше не воспринимал его всерьез, поэтому, посмотрев в его лицо, равнодушно отвернулся.
В этот момент в комнату вломился мой - наш с Володей теперь - Сережа.
Я вскочил, краем глаза замечая, как Маяковский стыдливо и поспешно утирает лицо, и бросился к нему. Есенин был весь бледно-серый, застывший, холодный.
- П-п-привел все-т-т-таки, значит, - прозаикал Сережа, гордо и голодно смотря на меня из-под заиндевевших ресниц. Я крепко держал его в своих руках; мне все казалось, что он вот-вот упадет в обморок.
- Вы хуже дитя, Есенин, - презрительно отчеканил Володя - прежний, сильный и презрительный.
Сережа попытался плюнуть в него, но не вышло. Что-то мелькнуло в этот момент в угловатом лице Маяковского, но я не смог понять, что.
- Найдите у Тани чаю, Володя, - сказал я.
- Водки ему дайте, - буркнул Маяковский, и, желтея свитером, вышел в коридор.
Я усадил Сережу на освободившийся стул, стал снимать с него куртку, пришепетывая:
- Сережа, Сергуня, миленький, зачем ты? Я не со зла предложил ему прийти, я не хотел обижать тебя... К тому же, он любит тебя, как я, а может и... нет, как я. Зачем ты? Господи, ведь схватишь воспаление.
Есенин сидел, как кукла, и не отвечал.
- С-с-сволочи вы, - только пробормотал он синими губами.
Пришел Владимир, принес кипятку.
- Дурак-человек! - зарычал он, только сейчас разглядев Есенина. - Что вы, что он! Раздевайте его и кладите на кровать, будем растирать его водкой.
Мы в четыре руки быстро стащили с него все до белья.
- Убер-р-рите свои поганые лапы! - рычал Сергей.
- Не надо было бегать, - почти с отеческой интонацией отвечал ему Маяковский, и, схватив его под спиной и под коленями, потащил на нашу с ним кровать.
- Боже ты мой, до чего вы звери, как холодно, - простонал Есенин, весь сжался и перевернулся на живот.
- Неси водку!
Я принес. Оставалось там меньше трети.
- Разбавь кипятком, видишь же, мало!
- Обожжем ведь, - нерешительно сказал я, но Маяковский зыркнул на меня таким взглядом, что я пошел и разбавил.
Наконец, стали растирать.
Есенин подвывал и ворочался поначалу, но Володя положил свою широкую ладонь ему на спину, прямо на позвоночник, и пригвоздил его тем самым к кровати, как бабочку какую или мышь.
Он тер ему спину, шею, плечи, я - ноги. Спустя пару минут Есенин жутко стонал в подушку, но совсем не от боли и холода.
- Оставьте его, - взмолился я, обращаясь к Маяковскому.
Он хоть и был пьянее меня, но сел на кровати, рядом с Сережей, и руки его по локоть были мокрые, и весь перед его желтого свитера.
Он посмотрел на меня исподлобья, жалко и обреченно.
- Ни разу я не желал ему ничего плохого, - проскулил он. Я сел с ним рядом.
В этот миг Сереже приподнялся, с глазами мутными, как небо в дождь, и, обняв меня за шею, влажно поцеловал в край подбородка.
- Гони его в шею, - сказал он мне. - Иди ко мне.
В одну секунду мне стало жутко жаль бедного Володю, но потом он сказал:
- Есенин, вы ведете себя как дешевая шлюха, - и я понял, что моя жалость ему не требуется.
- Вы-то больше других знаете о них, верно? - ответил Сережа, злобно прищурившись.
Маяковский на это ничего не сказал. Ухмыльнулся, встал, и, схватив свое пальто с краю постели, вышел, не хлопая дверью, тихо.

URL записи

@темы: херня, перепост, бред, awwww

URL
Комментарии
2012-11-25 в 16:38 

_Tony_
I don't believe in no win scenarios.
Мамо. Не стала читать, потому что как-то файлы не сходятся. :gigi: Сама мысль о том, что про них можно писать... Мамо. :gigi:

2012-11-25 в 16:49 

Пир Чумы
Ooh ooh ooh I did a twisty Ooh ooh ooh A tiny twisty Twist him up, Twist him down Twist him all around like the cobra Dancing to the music of the pipe The pipe, the pipe, the pipe of life
_Tony_,
Между прочим, очень атмосферно :gigi: Нет, серьезно.
Кстати, не единичный случай, я уже натыкалась на фики по Есенин/Маяковский

URL
2012-11-25 в 16:53 

_Tony_
I don't believe in no win scenarios.
Пир Чумы, Дождусь подходящего настроения тогда и прочту. Но! Мой мир уже никогда не будет прежним. :gigi:

2012-11-25 в 18:26 

Синдром Аспергера
херня? как ты могла дать этому такой тег? :DD

2012-11-25 в 18:31 

Пир Чумы
Ooh ooh ooh I did a twisty Ooh ooh ooh A tiny twisty Twist him up, Twist him down Twist him all around like the cobra Dancing to the music of the pipe The pipe, the pipe, the pipe of life
Синдром Аспергера,
Соррех, это привычка :-D

URL
     

butcher blues

главная